Читаем ONLINE. Дивергент: глава X

Глава 10

 Вероника Рот «Избранная»: Эксмо; Москва 2012

Оригинальное название: Veronica Roth «Divergent» 2011

ISBN: 978-5-699-58606-6

Перевод: А. Киланова

Ночью мне снится, что Кристина снова висит на перилах, на этот раз цепляясь пальцами ног, и кто  то кричит, что только дивергент может ей помочь. Поэтому я бросаюсь вперед, чтобы вытащить ее, но кто  то сталкивает меня с обрыва, и я просыпаюсь, прежде чем разбиться о камни.

Потная и дрожащая, я иду в женскую ванную, чтобы принять душ и переодеться. Когда я возвращаюсь, поперек моего матраса написано «Сухарь» красной краской из баллончика. То же слово написано буквами помельче на каркасе кровати и еще раз – на подушке. Я оглядываюсь по сторонам, мое сердце колотится от злости.

Питер стоит за моей спиной и насвистывает, взбивая свою подушку. Трудно поверить, что я ненавижу такого доброго на вид человека – его брови от природы приподняты, и у него широкая белозубая улыбка.

–  Классно смотрится,  – замечает он.

–  Я тебя случайно чем  то обидела?  – спрашиваю я, хватаю простыню за угол и сдергиваю с кровати.  – Может, ты не заметил, но мы теперь в одной фракции.

–  Понятия не имею, о чем ты,  – отмахивается он и смотрит на меня.  – К тому же мы с тобой никогда не будем в одной фракции.

Я качаю головой, снимая наволочку с подушки. «Только не злись». Он хочет вывести меня из себя; ему это не удастся. Но всякий раз, когда он ударяет по своей подушке, мне хочется врезать ему в живот.

Входит Ал, и мне даже не приходится просить его о помощи; он просто подходит и помогает мне снять постельное белье. Кровать придется отскребать потом. Ал относит стопку простыней в корзину, и мы вместе идем в тренировочный зал.

–  Не обращай на него внимания,  – советует Ал.  – Он идиот и, если ты не станешь злиться, рано или поздно прекратит.

–  Хорошо.

Я касаюсь щек. На них еще горит румянец злости. Надо отвлечься.

–  Ты разговаривал с Уиллом?  – тихо спрашиваю я.  – Ну, после… сам знаешь.

–  Да. С ним все в порядке. Он не сердится.  – Ал вздыхает.  – Теперь меня запомнят как парня, который первым вырубил другого.

–  Не самый худший способ запомниться. По крайней мере, с тобой остерегутся враждовать.

–  Есть способы и получше.  – Он подталкивает меня локтем, улыбаясь.  – Ты вот первая спрыгнула.

Может, я и первая спрыгнула, но подозреваю, что моя слава среди лихачей на этом и закончится.

Я прочищаю горло.

–  Один из вас должен был потерять сознание, сам знаешь. Если не он, значит, ты.

–  И все же я не хочу больше этого делать.  – Ал качает головой, слишком долго, слишком быстро, и шмыгает носом.  – Правда не хочу.

Мы подходим к двери тренировочного зала, и я отвечаю:

–  И все же тебе придется.

У него доброе лицо. Возможно, он слишком добрый для лихача.

Я вхожу и смотрю на классную доску. Вчера мне не пришлось сражаться, но сегодня непременно придется. При виде своего имени я замираю с занесенной ногой.

Мой противник – Питер.

–  О нет!  – восклицает Кристина, которая, шаркая, входит за нами.

Ее лицо в синяках, и такое впечатление, что она изо всех сил старается не прихрамывать. При виде доски она комкает бумажку от маффина, которую держала в кулаке.

–  Они что, серьезно? Они правда хотят заставить тебя драться с ним ?

Питер почти на фут выше меня и вчера победил Дрю меньше чем за пять минут. Сегодня лицо Дрю скорее черно  синего, чем розового цвета.

–  Может, тебе пропустить пару ударов и притвориться, будто потеряла сознание?  – предлагает Ал.  – Никто не станет тебя винить.

–  Ага,  – отвечаю я.  – Может быть.

Я гляжу на свое имя на доске. Мои щеки пылают. Ал и Кристина просто пытаются помочь, но до чего досадно, что они даже в глубине души не верят, будто у меня есть шанс одержать верх над Питером!

Я стою у стены, вполуха слушая болтовню Ала и Кристины, и наблюдаю за схваткой Молли и Эдварда. Он намного проворнее, так что сегодня Молли не победить.

По мере того как драка продолжается и мое раздражение утихает, я начинаю нервничать. Вчера Четыре советовал играть на слабостях противника, но, не считая полного отсутствия привлекательных черт, у Питера нет недостатков. Он достаточно высокий, чтобы быть сильным, но не настолько крупный, чтобы быть медлительным; у  него нюх на чужие уязвимые места; он злобный и не станет меня жалеть. Хотелось бы сказать, что он меня недооценивает, но это ложь. Я действительно такая неумеха, как он считает.

Возможно, Ал прав, и мне следует пропустить пару ударов и притвориться, будто я потеряла сознание.

Но я не вправе даже не попытаться. Я не должна стоять в списке последней.

Когда Молли приподнимается с пола, явно оглушенная ударами Эдварда, мое сердце колотится так сильно, что пульсируют даже кончики пальцев. Я забыла, как стоять. Забыла, как бить. Я иду на середину арены, и у меня сводит живот, когда Питер направляется ко мне. Он выше, чем казалось, и мышцы его рук напряжены. Он улыбается мне. Интересно, если меня на него стошнит, это поможет?

Сомневаюсь.

–  Все нормально, Сухарь?  – спрашивает он.  – У тебя такой вид, будто ты вот  вот заплачешь. Возможно, я не буду особо усердствовать, если ты разрыдаешься.

За плечом Питера я вижу у двери Четыре со сложенными на груди руками. Он кривит рот, как будто только что проглотил что  то кислое. Рядом с ним стоит Эрик и притопывает ногой быстрее, чем бьется мое сердце.

Только что мы с Питером стояли и смотрели друг на друга, и вот уже Питер поднимает руки к лицу, согнув локти. Его колени тоже согнуты, как будто он готовится прыгнуть.

–  Ну же, Сухарь.  – Его глаза сверкают.  – Хватит и одной слезинки. Давай моли о пощаде.

При мысли о том, чтобы молить Питера о пощаде, у меня горчит во рту, и я автоматически пинаю его в бок. Или пнула бы, не поймай он мою ступню и не дерни на себя, заставив потерять равновесие. Я шлепаюсь спиной об пол, выдергиваю ногу и неуклюже поднимаюсь.

Я должна оставаться на ногах, чтобы он не пнул меня в голову. Это единственное, о чем я могу думать.

–  Хватит играть с ней!  – рявкает Эрик.  – Я не собираюсь торчать здесь весь день.

Лукавая гримаса Питера тает. Он дергает рукой, и боль пронзает мою челюсть и разливается по лицу, отчего темнеет в глазах и звенит в ушах. Я моргаю и кренюсь набок, а комната тем временем куда  то падает и качается. Не помню, как его кулак коснулся меня.

Я слишком ошарашена, чтобы что  то делать, кроме как пятиться от него, насколько позволяет арена. Он бросается ко мне и сильно бьет в живот. Его нога вышибает воздух из легких, и мне больно, так больно, что невозможно дышать, а может, это из  за удара, не знаю, я просто падаю.

«Не падать». Это единственное, о чем я думаю. Я заставляю себя встать, но Питер уже здесь. Он хватает меня за волосы и бьет в нос. Эта боль другая, меньше похожа на укол и больше – на хруст, она хрустит у меня в голове, и перед глазами мелькают разноцветные пятна, синие, зеленые, красные. Я пытаюсь оттолкнуть его, молочу по рукам, и он снова бьет меня, на этот раз по ребрам. Мое лицо мокрое. Чертов нос. Наверное, это кровь, но голова слишком кружится, чтобы посмотреть вниз.

Он толкает меня, и я снова падаю, скребу руками по земле и моргаю, заторможенная, вялая, разгоряченная. Я кашляю и с трудом встаю. Лучше бы полежать, ведь комната кружится так быстро. И Питер кружится вместе с ней; я  центр плоскости вращения, единственная неподвижная точка. Что  то прилетает мне в бок, и я снова едва не падаю.

«Не падать, не падать». Я вижу перед собой плотную массу, чье  то тело. Я бью со всей силы, и мой кулак попадает во что  то мягкое. Питер неубедительно стонет и шлепает меня по уху ладонью, тихонько посмеиваясь. У меня звенит в ушах, и я пытаюсь сморгнуть черные пятна; и  как это мне что  то попало в глаза?

Краем глаза я вижу, как Четыре распахивает дверь и выходит. Очевидно, эта схватка ему не слишком интересна. Или он собирается выяснить, почему все кружится волчком, и я его прекрасно понимаю; мне тоже хотелось бы знать.

Колени подламываются, щека касается прохладного пола. Что  то бьет меня в бок, и я впервые кричу; пронзительный визг принадлежит кому  то другому, не мне; еще удар в бок, и я больше ничего не вижу, даже того, что под самым носом, мир гаснет. Кто  то кричит: «Хватит!» И я думаю: «слишком много» и «совсем ничего».

Проснувшись, я почти ничего не чувствую, только кашу внутри головы, как будто ее набили ватными шариками.

Я знаю, что проиграла, и единственное, что сдерживает боль,  – то же, от чего путаются мысли.

–  Ее глаз уже почернел?  – спрашивает кто  то.

Я открываю один глаз – второе веко как будто приклеили. Справа от меня сидят Уилл и Ал; Кристина сидит слева на кровати, прижимая к челюсти пакет со льдом.

–  Что с твоим лицом?  – спрашиваю я.

Мои губы распухли и плохо слушаются. Она смеется.

–  На себя посмотри! Раздобыть тебе глазную повязку?

–  Что с моим лицом, я и так знаю,  – отвечаю я.  – Я при этом присутствовала. В некотором роде.

–  Никак ты шутишь, Трис?  – усмехается Уилл.  – Надо почаще давать тебе обезболивающее, раз ты отпускаешь на нем шуточки. А ответ на твой вопрос – я ее побил.

–  Поверить не могу, что ты проиграла Уиллу,  – качает головой Ал.

–  А что? Он хорош.  – Кристина пожимает плечами.  – К тому же, кажется, я наконец поняла, как перестать проигрывать. Надо просто не давать им бить меня в челюсть.

–  Долго же до тебя доходило.  – Уилл подмигивает ей.  – Теперь ясно, почему ты не эрудитка. Туго соображаешь!

–  Ты нормально себя чувствуешь, Трис?  – спрашивает Ал.

У него карие глаза, почти такого же цвета, как кожа Кристины. На щеках щетина, и похоже, если бы он не брился, то обзавелся бы густой бородой. Сложно поверить, что ему всего шестнадцать лет.

–  Ага,  – отвечаю я.  – Жаль только, нельзя остаться здесь навсегда и больше не видеть Питера.

Но я не знаю, где это – «здесь». Я лежу в длинной узкой комнате с двумя рядами кроватей. Между некоторыми кроватями – занавески. С правой стороны – пост медсестры. Наверное, лихачи лежат здесь, когда болеют или поранились. Женщина на посту наблюдает за нами поверх планшета. Я никогда еще не видела медсестер с таким обилием сережек в ухе. Некоторые лихачи должны добровольно выполнять работу, которой традиционно занимаются другие фракции. В конце концов, для лихачей нет смысла тащиться в городскую больницу по всяким пустякам.

Впервые я попала в больницу в шесть лет. Мать упала на тротуаре перед нашим домом и сломала руку. Услышав ее крик, я разрыдалась, но Калеб просто молча побежал к отцу. В больнице товарка в желтой блузке, с чистыми ногтями, улыбаясь, измерила маме кровяное давление и вправила кость на место.

Помнится, Калеб сказал матери, что рука заживет за месяц, потому что это всего лишь трещина. Я думала, он ее успокаивал, поскольку именно так поступают самоотверженные люди, но что, если он просто повторил то, что узнал? Что, если все его альтруистические склонности были на самом деле замаскированными чертами эрудита?

–  Не переживай из  за Питера,  – говорит Уилл.  – По крайней мере, его побил Эдвард, который с десяти лет удовольствия ради учился рукопашному бою.

–  Ладно.  – Кристина смотрит на часы.  – Похоже, мы опаздываем на ужин. Хочешь, посидим с тобой, Трис?

Я качаю головой.

–  Все нормально.

Кристина и Уилл встают, но Ал жестом отсылает их вперед. У него ярко выраженный запах – приятный и свежий, похожий на шалфей и лемонграсс. Когда он ворочается по ночам, запах доносится до меня, и я понимаю, что Алу привиделся кошмар.

–  Я просто хотел предупредить, что ты пропустила объявление Эрика. Завтра мы отправляемся на экскурсию к ограде, чтобы узнать об обязанностях лихачей,  – говорит он.  – Мы должны сесть на поезд в четверть девятого.

–  Хорошо,  – отвечаю я.  – Спасибо.

–  И не обращай внимания на Кристину. Ты не так уж плохо выглядишь.  – Он чуть улыбается.  – В смысле, ты выглядишь хорошо. Как и всегда. То есть… ты выглядишь смелой. Лихой.

Он отводит глаза и скребет в затылке. Тишина становится нестерпимой. Очень мило с его стороны, но по его поведению кажется, что это не просто слова. Надеюсь, я ошибаюсь. Меня не может тянуть к Алу – он слишком слаб для этого. Я улыбаюсь, насколько позволяет покрытая синяками щека, в надежде, что это разрядит обстановку.

–  Ладно, не буду мешать отдыхать,  – говорит он.

Он встает, чтобы уйти, но я хватаю его за запястье.

–  Ал, с тобой все хорошо?  – спрашиваю я.

Он непонимающе глядит на меня, и я добавляю:

–  В смысле, тебе стало легче?

–  Э  э…  – Он пожимает плечами.  – Немного.

Он выдергивает руку и засовывает в карман. Наверное, вопрос смутил его, потому что я впервые вижу его таким красным. Если бы я рыдала по ночам в подушку, я бы тоже немного смутилась. По крайней мере, когда я плачу, я знаю, как это скрыть.

–  Я проиграл Дрю. После твоей схватки с Питером.  – Он смотрит на меня.  – Я пропустил несколько ударов, упал и замер. Хотя это было необязательно. Я решил… я решил, что поскольку я победил Уилла, то могу проиграть всем остальным и все же не оказаться в списке последним. Зато мне больше не придется никого бить.

–  Ты действительно этого хочешь?

Он смотрит в пол.

–  Я просто не могу. Возможно, это значит, что я трус.

–  То, что ты не хочешь причинять другим боль, еще не значит, что ты трус,  – говорю я, поскольку обязана это сказать, пусть даже не уверена в своих словах.

На мгновение мы замираем и глядим друг на друга. Возможно, я не солгала. Если он и трус, это не потому, что он боится боли. Это потому, что он не хочет действовать.

Он страдальчески глядит на меня и спрашивает:

–  Как по  твоему, наши семьи навестят нас? Говорят, семьи переходников никогда не приходят в День посещений.

–  Не знаю,  – отвечаю я.  – И не знаю, хорошо это или плохо, если навестят.

–  Думаю, плохо.  – Он кивает.  – Нам и без того нелегко.

Он снова кивает, как бы в подтверждение своих слов, и уходит.

Меньше чем через неделю неофиты Альтруизма смогут навестить свои семьи впервые после Церемонии выбора. Они отправятся домой, усядутся в гостиных и впервые будут общаться с родителями как взрослые.

Я с нетерпением ждала этого дня. Продумывала, что скажу отцу и матери, когда мне разрешат задавать вопросы за ужином.

Меньше чем через неделю неофиты  лихачи увидят свои семьи на дне Ямы или в стеклянном здании над лагерем и будут делать то, что делают лихачи, воссоединившись. Например, по очереди кидать ножи друг другу в голову… не удивлюсь.

Неофиты  переходники со снисходительными родителями также смогут их снова увидеть. Сомневаюсь, что мои родители достаточно снисходительны. Вряд ли – после того, как отец закричал от ярости на церемонии. Вряд ли – после того, как их бросили оба ребенка.

Возможно, если бы я могла признаться им, что я дивергент и не знаю, что выбрать, они поняли бы. Возможно, они помогли бы мне разобраться, кто такие дивергенты, что это значит и почему это опасно. Но я не доверила им свою тайну и потому никогда не узнаю, как все могло обернуться.

К глазам подступают слезы, и я сжимаю зубы. С меня хватит. Хватит слез и слабости. Но как их остановить?

Может, я засыпаю, а может, и нет. Позже вечером, однако, я выскальзываю из палаты и возвращаюсь в общую спальню. Хуже того, что Питер отправил меня в больницу, может быть только одно – остаться в ней на ночь из  за него.

 Продолжение следует…

Вероника Рот «Избранная»: Эксмо; Москва 2012

Оригинальное название: Veronica Roth «Divergent» 2011

ISBN: 978-5-699-58606-6

Перевод: А. Киланова

Предыдущие и последующие главы можете прочесть здесь <——